prof-news-17



Дата: 20.01.05
Автор: Ирина Обрезаненко
Издание: «Ваш Тайный советник»


Писатель. Сатирик. Артист. Всего понемногу. Человек, который читает себя. 17 января у него юбилей. Круглая дата. 60 лет. Повод собраться с друзьями. Они и соберутся 22 января в Большом концертном зале «Октябрьский». Жванецкий, Карцев, Олейников, Стоянов, Якубович, Арлазоров… «Это будет полный дурдом», — юбиляр ироничен и спокоен. Чего еще, спрашивается, ожидать от жизни Семену Альтову? Награды Родины уже есть. Лауреат Международного фестиваля «Золотой Остап» 1995 года. Поцелуй президента России в ноябре 2000 года. Звание заслуженного деятеля искусств Российской Федерации 2003 года. И всего-то для этого надо! Чувство юмора и непередаваемый низкий густой бубнеж. Немало, если подумать.

— Эффект новизны сохранился или вы уже привыкли, что на ваши слова реакцией всегда будет смех?

— Когда вы хотите пить, вода для вас всегда свежа и желанна. Так же смех, которого я за жизнь наслушался, не знаю даже чем его измерить, всегда наслаждение. Я не вижу лиц, я слышу. Я все города воспринимаю на слух. И чаще всего – это хороший жизнеутверждающий смех. Несмотря на то что и время мрачноватое, тяжелое. Смех – это чисто человеческая реакция. Это и делает человека человеком, когда он смеется. Хотя некоторые собаки тоже способны улыбаться.

— Жизнь по большому счету бессмысленная штука. Вы же пишете о ней с юмором. Что вы знаете о жизни такого, что позволяет вам глядеть на окружающий мир с улыбкой?

— Я дожил до 60 лет. Ничего в жизни не понял. И хочу поделиться этим опытом с окружающими. Потому что иногда моя наивность замечает какие-то парадоксальные вещи. Я вообще считаю: чем меньше человек знает, тем больше у него работает фантазия. А поскольку у меня есть чувство юмора, то мои размышления часто вызывают смех своей неожиданностью и точностью. Вот эта фиговая история в полстранички о разговоре мужа и жены: «Свитер брать?» — «Бери!» — вызывает гомерический хохот, потому что она очень точная. И я вижу эти смешные мелочи.

— Откуда у вас такой незамыленный глаз? Один только телевизор способен зазомбировать так, что отразить окружающий мир адекватно порой невозможно.

— Это фон, на который я, как любой нормальный человек, не реагирую. Но мешает, конечно. Все время ощущение, что жену застал с кем-то. Как ни войду, она с кем-то разговаривает. Причем с противным человеком, рассказывающим о курсе доллара, о стихийных бедствиях… «Это телевизор» — так она мне говорит. И действительно, убеждаюсь, что все мужики у нее в телевизоре.

— Семен Теодорович, так почему вы все-таки не пишете сатирические вещи?

— Я же почти никогда не писал на злобу дня. Исключение – спектакль для Райкина «Мир дому твоему». Он был настоящим сатириком, поэтому была злободневность в том, что я писал тогда для него. Но после, прошло больше 20 лет, ничего подобного не делал. Это мне не близко. Хотя я знаю, что народ лучше воспринимает то, что злободневно. Но то, что мне неинтересно, у меня не получается. Меня это не заводит, так что в этом случае я даже двух слов связать не смогу.

— И потеряли. Ту же популярность. Вспомните времена бешеной популярности Геннадия Хазанова, который пародировал Брежнева с целым циклом историй, в том числе и о вашем знаменитом Геракле.

— Был период, когда в одном концерте было пять-шесть Брежневых, Горбачевых, Ельциных. Сейчас это ушло. Хотя появился Галкин, который делает это блестяще. А Гена один из первых начал делать Брежнева и Горбачева. Да, был такой рассказ о Геракле, где герой приезжает в город N, в котором было две достопримечательности: дуб, в тени которого стоял Пушкин, и скульптура античного героя. Этот рассказ был в репертуаре Хазанова лет пять, а это очень долго. Я видел, что творилось на стадионе. Была покатуха, люди падали от смеха в проходы. Гена рассказывал, как после выступления в концертном зале «Россия» к нему подошла уборщица и попросила больше этот рассказ не читать. «Почему?» – «Я протерла пятнадцать описанных кресел». У Гены были такие счастливые глаза! И потом долго эта фраза ходила по Москве (а мы измеряли свой успех в креслах): «У тебя сколько описанных кресел?» — «Шесть». — «А у меня десять».

— Сейчас такое возможно? Ведь тот же Хазанов покинул эстраду и, по крайней мере, складывается такое впечатление, вообще ушел в глухую оппозицию ко всем артистам-юмористам.

— Да, он как-то обособился от всех, работающих в этом жанре. Причем не совсем понятно почему. Он говорит: «Жанр умер». Можно по-разному относиться ко мне или Жванецкому, но «русские бабки» или Галкин сегодня собирают стадионы, поля и огороды. Жанр видоизменился, это понятно, он стал более коммерческим. Но он не умер. Да, есть юмор для интеллигентных умных людей, но его меньше того, что рассчитан на широкую аудиторию. А в Советском Союзе были созданы тепличные условия для выращивания интеллигенции. Спертый воздух, отсутствие информации, плесень, гниль… Это и есть интеллигенция. И она размножалась замечательно. Тогда стадионы собирали Евтушенко и Вознесенский. В какой стране это было? У нас было очень много читающих, размышляющих, критикующих, говорящих людей! Сейчас читать некогда. Все время поглощает борьба за выживание. Почему мне нравится Жванецкий? Всегда информация. Парадоксальная, но точная. Мозг – это эрогенная зона, которая получает удовольствие от мысли. А когда юмор ниже пояса, удовольствие получаешь иного рода. И лишать людей этого нельзя. А хороший товар – всегда штучный. Нас мало.

— Жванецкий да вы. Кто еще?

— Толя Трушкин, например. Он размышляющий человек. А все остальные смешат. Я считаю, что текст должен заканчиваться там, где кончается мысль. Почему у меня все веши короткие. А когда мысли нет, то можно бесконечно взбалтывать фразы. Информация кончилась, даже не начавшись. Но кому-то очень смешно. Но юмор, обращенный к разуму, он все равно будет кому-то нужен. Правда, людей, кому он нужен, всегда меньше.

— Это нормально?

— Ну, если страна движется по законам цивилизации, то это нормально. Общество должно становиться более тупым. И это нормально. Тупое – значит, благополучное. Мало думает, живет размеренно. Тупое общество – это наше светлое будущее. Если все пойдет нормально. Если ненормально, мы опять будем самыми умными и читающими в мире.

— Михаил Жванецкий говорит: «Работаю в мелком жанре, рассчитанном на хохот в конце. Но чужой юмор не понимаю: в компании лучше не приглашать». Это и про вас?

— Не совсем так. Я, например, пишу лучше, чем говорю. А Михал Михалыч он и говорит замечательно. Законченность, точность мысли потрясающая. Был эпизод в Риге, где я читал эссе «Типы мужчин с сексуально-эротической точки зрения». И Жванецкий крикнул мне из зала «браво». А как я говорю, слово «браво» Михал Михалыч говорит только себе. Так что такая оценка дорогого стоит.

— А как же фразы, ушедшие в народный фольклор, — это ли не настоящее признание?

— В Москве я всегда останавливаюсь в гостинице «Ленинградская». Утром спускаюсь в буфет. Там уже сидят три человека. Интеллигентные мятые лица, на которых написано: «Физики. Всю ночь пили. Устали». Подсели. Разговорились. И вдруг один начал говорить: «Алкоголь быстро впитался в кору детского головного мозга, и пьяный Сигаев устроил дебош!» Он наизусть прочитал мне рассказ «Хор» пятнадцатилетней давности. Тут недавно ловлю машину, в которой женщина начинает мне рассказывать «Взятку». «Мы ее в школе переписывали!» Денег не взяла. Довезла просто так. Думаю, может, выходить почаще на улицу?

— Есть законы смешного, универсальные для всех?

— Думаю, что нет. Просчитать успех нельзя. Тем более я же считаю себя художником. А художник не знает, будет его произведение успешным или нет. Должен быть эффект внезапности.

— Человека можно распознать по тому, как он смеется?

— Не всегда. Иногда скотина может смеяться очень заразительно и легко. А человек умный и добрый может непонятно кряхтеть. Все люди смеются по-разному. И я хотел бы собрать коллекцию смехов. Слушать смех всегда приятно. Потому что смех — это всегда положительная эмоция.

— А для вас важнее смех женский или мужской?

— По-разному. Например, смех Жванецкого заменит мне смех пятнадцати женщин разом. А если это интересная женщина и она мне интересна как человек, то ее смех – это ее мнение обо мне. Поскольку ничем другим я взять не могу, то мне остается только ее рассмешить. Очень смешная наивная реакция бывает у людей в зале, особенно в провинции. У многих из них нет навыка восприятия таких зрелищ. «Вроде смешно, но человек читает с таким лицом, неудобно перебивать». И тогда я слышу какие-то странные звуки из зала. Кто-то прыскает в кулак, кто-то пукает. В этом и сложность этой профессии. Мне нужна реакция немедленная на то, что я говорю. И поэтому, когда смеха нет, я немножко теряюсь. Я начинаю думать, что я мучаю людей. Как говорил Станислав Ежи Лец: «Не оскорбляйте людей на незнакомом им языке. Это садизм».

— А есть люди, у которых чувство юмора отсутствует совсем?

— Конечно! Масса таких. Но ни один человек не скажет, что у него нет чувства юмора. Я помню, молодой ехал в автобусе. Рядом мужики. На работу едут после выходных. Видно, хорошо поддали накануне. Вспоминая события минувшего дня, образуют такой диалог: «И она что сказала?» — «Иди ты!» — «И мы что?» — «Да ну!» И смех гомерический. А оказывается, жена одного из них просто задала вопрос: «Где ты был?» Был период, когда у людей вызывало смех слово «колбаса». Причем в любом контексте. Слово «тараканы» тоже было почему-то смешным. Это как анекдот. С помощью него мы тестируем друг друга. И тогда понимаешь, одной вы группы крови или нет. Мне так вообще часто рассказывают различные истории и анекдоты, почему-то считая, что мне это пригодится. И никому не приходит в голову, что все свои рассказы я выдумываю сам. Все знают мою порядочность в этом смысле: у меня буквы чужой нет. В нашем жанре встречается такой наивный плагиат. У нас есть пара авторов, при которых остальные боятся разговаривать. Сидят, молчат. И все знают, почему молчат.

— А какой вам в последний раз рассказали новый смешной анекдот?

— Приходит муж домой. Открывает дверь в спальню. Лежит жена в постели с каким-то мужчиной. Увидев мужа, прикладывает руки к вискам и восклицает: «Господи! Опять начнутся эти упреки, подозрения!»

— Вас самого легко рассмешить?

— Только если меня не пытаются специально насмешить. Потрясающая рассказчица директор Дома композиторов Валентина Маклакова. Ираклий Андроников в юбке. Она человек, попадающий в такие ситуации и умеющий о них рассказать так смешно, что я от смеха чуть пару раз не подох. Но я ни одной ее истории не запомнил. Мне легче выдумать какую-то нереальную ситуацию. А потом читать вдруг в газете о ее реальном воплощении. Так случилось, когда я прочитал заметку о мужчине, решившем приватизировать облака. А у меня уже есть рассказ на эту тему. Симпатичная лирическая история о том, как мужик решает приватизировать облака: «Пусть на старости лет у меня хоть что-то будет». Абсурд, доведенный до крайней степени, иногда очень реален. Любая фантазия может быть реализована.

— А вас еще удивляет человеческая природа?

— Ну, наверное. Ведь это одна из основ творчества — умение удивляться. Удивление — это реакция. Реакция — это повод к действию. Какие-то вещи меня трогают, злят, смешат. И я начинаю что-то делать.

— Вы принимаете человека всего без остатка? Или есть какие-то вещи, которые вы совершенно не приемлете?

— Мне однажды пришла в голову такая мысль, что природа ведет бесконечный селекционный отбор по созданию идеального человека. И отрицательный опыт здесь тоже очень важен. Хотя человек остался прежним, маленьким, нелепым, как и тысячу лет назад. Несмотря на то, что поменялась кардинально внешняя атрибутика — техника, одежда. Но все-таки я считаю, что природа стремится к некоему идеалу. Чтобы Создатель мог сказать: ребята, вот это у меня получилось. Но пока особо гордиться нечем. Но не мы тому виной. Кто первый начал? Пусть смотрит.

— А вы верите людям?

— Я, например, легко даю в долг. Хотя уже столько анекдотов на эту тему. Один достаточно известный актер как-то меня пытал, недоумевая: «И ты веришь людям?» — «Да». Он посмотрел на меня как на больного, покачал головой и ушел в задумчивости.

— Самый кайф вы испытываете, когда придумываете сюжет или когда уже читаете текст со сцены?

— Наибольшее удовольствие испытываешь, когда пишешь. Какие-то рассказы до окончательного состояния довожу по году. Я желудком чувствую, что не так. И это не потому, что мне так нужен смех. Это неправда. Я очень ценю паузу. Что это такое, хорошо знают настоящие артисты. Некоторые наши эстрадники катастрофически боятся тишины. Они ее расценивают как полную катастрофу. А у меня есть рассказы, которые требуют паузы. Чем хорош рассказ? В нем есть сюжет, интрига. Люди ждут, что я скажу дальше. И вот эта секунда, когда я могу сделать паузу, в предвкушении реакции аудитории, которая ждет продолжения, — самая сладостная.

— Сладкое чувство власти?

— Да. Хотя я самоироничный человек. А самоирония, а порой и чувство юмора напрочь отсутствуют у людей, идущих во власть. Но тут это ощущение факира на час, когда люди ловят каждое твое слово… (Сладко жмурится. – И. О.)

— Тогда процитирую Фрейда: «Юмор дает чувство превосходства».

— Позволю себе с Фрейдом не согласиться. Юмор — это маленькая кольчужка, с помощью которой мы можем прикрыть свою незащищенность. Невозможно воспринимать жизнь серьезно. Слишком она для этого жестока. Говорят, что мой юмор добрый. Несмотря на мое сумрачное лицо. И я сознаю, что людям после моих концертов какое-то время хорошо на душе.

Это взаимная терапия?

— Я работал с Аркадием Исааковичем Райкиным в последние годы его жизни. Он был тогда очень слабым. Но когда он выходил на сцену, зал вставал. И пять минут — овации. Прощали, когда он забывал текст. Подсказывали из зала. И в конце зал вставал опять. Он такой энергией заряжался, что сбегал со сцены как мальчик. Это продлевало ему жизнь. Ушел бы со сцены раньше, я думаю, он бы столько не прожил. Поэтому даже я чувствую, что идет из зала. При всей своей, казалось бы, не эмоциональности. Почему артисты так боятся уйти со сцены…

— Своего рода наркотик?

— Зависимость, безусловно. Но скажу вам честно, я могу прожить без этого. Если кто-то будет платить за то, что я не выхожу на сцену, согласен.

— В таком случае, от чего вы не откажитесь ни за какие деньги?

— От письменного стола. Потому что, когда пишу, я существую буквально.

— Вы с трудом пишете или текст легко ложится на бумагу?

— Проблема не в этом. Проблема в моей неорганизованности. Я человек мягкий, поэтому так и не смог жестко распорядиться своей жизнью. Поэтому я вязну в суете. Хотя я сажусь за стол не потому, что надо заработать на жизнь. И так получается, что свободу от бытовых неувязок я получаю летом. Когда весь нормальный народ загорает на пляже, пьет вино и радуется жизни, я сижу и пишу. И потом я очень ленивый. Лень – моя движущая сила. Почему я не переехал в Москву. Хотя такая возможность была. И оказался прав. Потому что в Москве я зарабатывал бы больше, но писал бы хуже и стал бы похож на других.

— О чем вы сожалеете сегодня больше всего?

— Я уже не пишу для артистов. Настроя нет, желания. Единственный Карцев остался, у которого, как у всякого большого актера, текст уходит на второй план. Часто вспоминаю прошлые годы, когда за нашу эстраду мне не было стыдно. Как-то я был у Райкина дома в Москве. Это были последние годы его жизни. Он сидел в большом кожаном кресле, одна рука треммировала. Он рассказывал мне анекдот. Даже не помню о чем он. Человек входит в помещение, раздевается, потом одевается, уходит. Неподвижное пожилое человеческое тело, слабый пульс. И я вдруг ловлю себя на том, что совершенно явственно вижу, как человек вошел в помещение, снял шляпу, кинул ее и она повисла на гвозде. Как человек снял туфли и пошевелил пальцами ног. Он настолько в тот момент был в том, что он произносил, что он, как Кот в сапогах из сказки, мог превратиться и в льва, и в мышку. Гений перевоплощения. Он и сегодня был бы востребован, и никого бы не было рядом. Сколько бы умного, нежного и вечного он бы сказал в этом жанре, доводя людей от смеха до слез. Без него точка отсчета потеряна.