prof-news-25



Дата: 11.11.04
Автор: Александра Михневич
Издание: «Мир и Дом»


Что нужно человеку для счастья? Умная красивая жена, уютный дом, дети, друзья, работа. И еще – для полного счастья – чувство юмора. Оно помогает писателю-юмористу Семену Альтову ощущать себя комфортно в любом интерьере.

— Семен Теодорович, вы давно живете в этом доме на Васильевском острове?

— Уже лет тринадцать. А до этого жили… везде. С нуля и до 14-ти лет – в огромной многонаселенной коммуналке на углу Загородного проспекта и Бородинской улицы. Позже на углу Марата и Социалистической появились две комнаты в малонаселенной квартире. Это было уже прогрессом, и мы могли подвинуться и приглашать к себе гостей. Затем мы с женой стали жить отдельно, в однокомнатной квартире в Дачном. Потом благодаря стараниям Ларисы, однокомнатная путем каких-то обменов выросла до «девушки» в Купчино. А теперь живем здесь, на Васильевском. Пусть ненамного, но каждый раз наше новое жилье отличалось от предыдущего в лучшую сторону.

— Как долго вы искали именно эту квартиру?

— Смотреть жилье для обмена занятие неприятное – входишь в чужую жизнь, пусть на какой-то момент. Пару раз мы попадали в такие коммуналки, что думали: убьют! Собаки, пьяницы… А в нашей нынешней квартире тогда жила всего одна семья, и уже был сделан ремонт. Поэтому, ещё снимая обувь в прихожей, я шепнул жене: « какую бы суммы не назвали – будем жить здесь». Нам удалось проскочить до трагедии страны того времени, я имею в виду денежную реформу. А мы за месяц до реформы успели купить квартиру. Я занял тогда денег у Хазанова, и, оказалось, что это тот самый случай, когда всегда не везет, а тут вдруг взяло и повезло. Мы жили здесь без ремонта лет пять или семь, и все было замечательно. Мне всегда нравилось то место, где я живу, начиная с коммунальной квартиры – я серьезно, без всякой иронии. Потому что быть несчастным или счастливым – это никак не связано с площадью.

— Трудно дался ремонт?

— Моя жена – максималист. Все растянулось года на три-четыре и, естественно, легло на ее плечи. Об этой эпопее знает, наверное, весь город. Звучит как анекдот, но это правда: когда она уходила из квартиры, ко мне подходили рабочие и спрашивали: «А вы, вообще, нормально живете с Ларисой?». Я отвечал, что да, а что? «Ну, вот, смотрите, это нормальный угол у стены?» «Нормальный!» «А вашей супруге надо 90 градусов!». И я ей потом объяснял, что в нашей стране 85 градусов – это и есть прямой угол. Но она добилась своего, и теперь наша квартира — одна из немногих в Петербурге, где все углы действительно девяносто градусов! Все сделано на совесть, на долгие годы: знающие люди сразу увидят, что здесь не гипрок, а штукатурка; полы канадского клена, и все прочее. Вместо цветастых обоев и вязаных ковриков – светло, просторно, взгляд не упирается. В этом какая-то дополнительная свобода, как мне кажется, нет ощущения, что стены сдавливают.

— При оформлении квартиры вы все же сказали свое веское слово?

— Жена меня спрашивала: ну, как? Я ей говорил: «нормально!». «Как тебе цвет?» — «Нормально». «А так?» — «Нормально». «А это?» — «Нормально». Ее это бесило! Ну, а что сказать: НЕ нормально?! Мне действительно нравится! Я не люблю тратить часть жизни на устранение каких-то неудобств: проще не обращать на это внимания. Правда, в приобретении картин Славы Михайлова я тоже участвовал – эти цветовые пятна стали меня вдруг возбуждать на определенном этапе моей жизни. Эти картины из серии «Петербург», фрагменты города. Они меня волнуют или успокаивают, в зависимости от того, чего я хочу. Выбирала Лариса. Причем, они сначала повисели полтора месяца, Слава разрешил, чтобы мы присмотрелись, вдруг не понравятся. Уже висят года два. Наверное, у нас с Михайловым есть что-то общее… Мрачный интеллект что ли….

— Кто по профессии ваша жена?

— Женщина!.. Она окончила Институт точной механики и оптики. А потом пошла учиться в музыкальное училище при консерватории, стала работать с детьми и очень успешно — многие ее бывшие ученики до сих поддерживают с ней отношения. Плюс – врожденное чувство вкуса: если у меня это — запоздало и невнятно, то у нее – давно и осознанно. Лариса долго занималась самообразованием: читала, смотрела, разбирается в живописи, музыке. Я, по сравнению с ней, достаточно тупой – свое дело знаю, и все.

— Когда вы работаете в своем кабинете, жизнь в квартире замирает?

— Нет, я бы не сказал. Иногда мне кажется, что шум даже нужен: я начинаю злиться, а это заводит, работоспособность повышается.

— Как вы считаете, в современном доме обязательно должна быть библиотека? Ведь в некоторых квартирах книги – просто элемент дизайна…

— По-моему, личные библиотеки – редкость. Книги мало читают, поскольку жизнь становится более рациональной. Я не думаю, что у книг есть будущее, в таком широком смысле слова, как прежде. Все меняется. Сейчас вся информация на дисках… Теперь все смотрят телевизор, и учатся с ним, и с ним же растут, живут, под него умирают….

— С телевизором люди растут куда более примитивные, чем с книжкой…

— Примитивнее. А такие сейчас и нужны. Самородки – выродки, они все равно пойдут своим путем. А остальные будут смотреть одно и то же, и любить одно и то же. Кто-то назвал это прогресс.

— Но вы же рассчитываете на аудиторию с определенным интеллектуальным уровнем?

— Ну а, сколько мне осталось-то? Сравните мою аудиторию с населением целого города или страны. Я не сочиняю ничего на злобу дня, политического, поэтому многим мой юмор неинтересен. Конечно, я рассчитываю на остатки нормальных людей. А они есть. Я не верю, что за ними будущее, но пока они есть.

— Вы пишете только о том, что видите, или все придумываете?

— Естественно, что-то я беру из жизни, но дальше работает фантазия – у меня плохая память. Я объяснял как-то природу смешного. Например, мы идем гулять с собакой. Наш пудель, как и положено, поднимает ногу. Раздается определенный журчащий звук – он к нему привык, я к нему привык. А тут мы выходим во двор, пес задирает ногу над люком. Естественно, струя, пролетев два метра в пустоте, дает гулкий колокольный звук. Пес окаменел с поднятой лапой, перестал писать и смотрит на меня, мол, что происходит? Немой вопрос в этой позе с поднятой лапой. Попробовал еще, — снова загадочный звук. Пописал только, когда привычно оперся о стену. Комичная ситуация. В жизни, со стороны, многое кажется смешным. Все люди бывают смешными, и я, естественно. Поскольку мне присуща ирония, я часто вижу себя со стороны. Ироничные люди счастливее, но они меньше добиваются в жизни. Те, кто воспринимает себя серьезно, например, в политике, там юмор исключение, – те идут вверх. А когда относишься иронично к себе и к окружающей жизни, по служебной лестнице высоко не поднимешься. Ирония, сострадание для этих людей, — помеха. Мне объясняли, мой юмор сострадательный, я человек добрый, несмотря на физиономию. Сочувственно отношусь к тем, о ком пишу. Популярны личности жесткие. Я иногда вижу огромные залы, где зрителей даже оскорбляют и унижают, а они при этом хохочут.

— Вы помните судьбу своего первого творения? Что послужило стимулом к его созданию?

— Жажда наживы! Я поздно стал писать. Лет в двадцать семь только начал складывать слова и понимать, что вижу в жизни смешное. Как и многие мои коллеги, я вышел из «Клуба «Двенадцать стульев» на 16-ой полосе «Литературной газеты», которая тогда была очень популярной. Сначала у меня получались коротенькие фразы. Сейчас понимаю, что хороший афоризм иногда стоит толстого романа. У знаменитого поляка Станислава Ежи Леца есть замечательные афоризмы, например: «Следы многих преступлений ведут в будущее»… А у меня тогда получалось, но забавные — «Наследники никак не могли разделить постигшее их горе». Или вот, Ларисе очень нравится: «Кормишь тебя, кормишь, а ты все ешь и ешь!». И вот, я получил первый гонорар, 36 рублей! Неплохо по тем временам, по четыре рубля за афоризм! Лариса прикинула, сколько нужно фраз в месяц, чтобы мы могли сводить концы с концами, но печатали далеко не каждый месяц и не всегда по девять штук. А потом, постепенно. Появились рассказы, притчи, диалоги…

— По-вашему, что значит «овладевать мастерством»?

— Только писать! Нужно писать, писать, писать – другого варианта нет… Позже в моей жизни появился Аркадий Исаакович Райкин, я для него писал спектакль «Мир дому твоему». Начал сам читать, оказалось, что это производит комический эффект: мрачное лицо, утробный голос и смешной текст. И до сих пор я востребован, и, слава Богу, потому что больше ничего не умею.

— Какое у вас образование?

— Я химик. Закончил техникум, потом – Технологический институт, проработал два года по профессии. Так что мне понадобилось тринадцать лет, чтобы понять, что я получил профессию, которая мне не нужна. Стал писать и подрабатывать: инженер, химик, аппаратчик на заводе имени Шаумяна, завклубом молодежи Петроградской стороны в ДК Ленсовета. Потом зав.творческим отделом в Доме актера на Невском, там же работал ночным сторожем, вышибалой – это была вершина моей карьеры. Метался лет семь. А потом уже смог зарабатывать на жизнь писательством.

— Какие-то книги оказали на вас влияние?

— Есть книги, которые я люблю. Но в том, что я пишу, вряд ли можно найти какие-то корни. Естественно, Булгаков мне нравится, Чехов, Фолкнер. Я, наверное, единственный человек в стране, осиливший всего Фолкнера – читать его, по идее, невозможно. Когда я первый раз увидел в журнале «Иностранная литература» предложения на две-три страницы, подумал: это издевательство! Но взял себя в руки, дочитал, вошел во вкус, полюбил его мощную американскую прозу и с удовольствием прочитал всего.

— Когда вы встречаетесь с другими юмористами, вы общаетесь друг с другом как юмористы или как нормальные люди?

— Юмор хорош к месту. Не нужно шутить насильно – это утомляет. Михаил Михайлович Жванецкий как-то возбуждает – при нем становишься более остроумным. Как-то раз мы с ним говорили, и вдруг он мне: «Подожди, что ты сказал? Я запишу!». Я ловлю себя на том, что хочу ему понравиться, как женщина! Мне с ним интересно, хотя, встречаемся, конечно, редко. А бывает в компании, кто-то начинает сыпать анекдотами – думаешь: тебе что, нечего сказать, поэтому ты все время шутишь? Юмор – это краска жизни, часть литературы, когда это естественно – тогда это хорошо.

— Чувство юмора передается по наследству?

— Наверное. И у Ларисы нормально с юмором, и у нашего пуделя Брюса тоже. У сына Паши с женой Аней тоже. И внучки – одной семь, другой четыре – уже шутят. То есть, сами смеются и почему-то уверены, что они пошутили.

— Семен Теодорович, скоро Новый год. Наверняка, у вас есть забавная новогодняя история…

— Я учился в Технологическом институте, на втором курсе. И меня вдруг старшекурсники приглашают на встречу Нового года! Я приехал на вечер с девушкой. Тогда я был застенчивый, а тут наши отношения зашли так далеко, что я держал ее за руку(!). Вечеринка проходила за городом, в какой-то избе – было время строек и песен. И вот в половине двенадцатого ночи появился студент, его звали Мадис Киви, эстонец, а у него с собой — полный рюкзак ликера «Вана Таллинн». Я этот напиток видел впервые в жизни. На столе стояли алюминиевые кружки, куда каждому налили по пол-литра этого ликера. Как выяснилось позже – на всю новогоднюю ночь. А поскольку я был с девушкой, решил показать, что рядом с ней настоящий мужчина. И когда грянули куранты, я залпом выпил кружку. Очнулся второго января — ни девушки, никого рядом. После этого при словах «Вана Таллинн» меня мутило еще лет пять.

Иногда всей семьей ездим в Новый год на дачу. В последние годы ходим в Дом актера, на Невский: там стареющая молодежь – из моей той эпохи.