prof-news-33



Дата: 10.06.01
Издание: «Киев»


— Семен Теодорович, как сейчас живется сатирикам, пусть даже именитым?

— Да нормально, жизнь становится интересней и трудней. Немножко жизнь накладывает отпечаток, потому что молодым сегодня проще, однако все равно – интересней… но трудней!

— Появляются новые персонажи новые темы?

— А их у меня всегда было полно, поскольку я ведь не занимаюсь сатирой как таковой. Сегодня я считаю, что это довольно бессмысленное занятие. У меня есть такая фраза (приятно цитировать себя самого!): открывать людям глаза не на что, глаза и так у всех на лбу. Поэтому если я буду говорить про политику, то буду говорить то, что все знают, только, наверное, более остроумными словами. Информации в этом новой нет, а для меня это очень важно. Я жду и ценю новую информацию в любом жанре, в любом деле, в любой профессии. Даже табуретка, сделанная кем–то не так, как у других, для меня представляет интерес, потому что она и ее мастер индивидуальны. Я все время ищу какую–то информацию в любом, повторяю, деле. В любом.

— Мне кажется что, несмотря на обилие, по вашим словам, тем вы с нами не очень охотно расстаетесь: Не пишете под заказ для артистов эстрады, для телепередач…

— На заказ я писал только один раз, когда работал с Райкиным, а больше ни для одного актера, никогда ни чего не писал. Телепередачи – да. У нас с сыном был один проект, с которым мы бились пять лет, — это сериал «Недотепы», который в результате в течении восьми месяцев выходил на НТВ. Потом по разным причинам эта работа прервалась, хотя, может быть, сейчас будет возобновлена. Но это тяжелейшее дело. По сравнению с писательством, когда я, стол, ручка, бумага -, и все. Телевизионные дела не мысленно сложнее, просто не мысленно. И финансы, это количество людей, которых нужно заставить работать. Очень много составляющих, от каждой из которых зависит успех. Когда я пишу, то все зависит от меня, а там – кто–то выпил вчера, кто–то не выпил сегодня… И все равно, наверное, будем продолжать, потому что мы в это дело уже влезли. Только попытаемся сделать что–то попроще и подешевле, потому что до сих пор наш телевизионный бизнес заключался в том, что мы все время докладывали свои деньги. Современный такой бизнес… Хотя, по рейтингу «Недотепы» с января по июнь находились в первой десятке

— Почему Вы по примеру других не переезжаете в Москву?

— У меня была один раз возможность, когда театр Райкина переезжал в Москву, это как раз совпало по времени с нашей совместной работой. Было предложение, была возможность. Но я отказался и думаю, что сделал правильно, потому что есть люди, которые энергетически могут жить в Москве, а мне нужна своя среда обитания. Там все другое, воздух другой … Язык только тот – же. Я бываю в Москве довольно часто, и по делам, и с гастролями, и устаю безумно.

— В Москве нужно уметь жить, привыкнуть дышать… Вот я – питерский, и мне спокойнее дышится здесь, этим гнилым воздухом, который многие не выдерживают. А с ним родился и только с ним могу жить. При всех проблемах, которые меня здесь окружают, это – мое. Это мои проблемы. А Москва – это другой город и другой народ.

— Который многие Ваши проблемы мог бы решить!

— Наверняка. Но дышалось бы мне хуже. Во всех отношениях! Да, там возможностей больше, соблазнов больше, но там нужна такая…первобытная сила. В Москве я, скорей всего, превратился бы в расхожего эстрадного автора. А здесь, как мне кажется, у меня есть свое лицо, свой голос, и это во многом обусловлено тем, что я живу в этом городе.

— Не просто «свой голос, а золотой голос Санкт–Петербурга», как Вас представили на заключительном концерте фестиваля «Золотой Остап»!

— Это, конечно, шутка, но этот голос действительно узнают, не понимаю, правда, почему. Недавно я вышел на сцену на концерте в Одессе, сказал «добрый вечер!», и зал начал аплодировать и смеяться… Вы знаете, когда я говорю, то сам себя не слышу, — голос такой низкий, что у меня закладывает уши.

— Вы его не ставили?

— Я даже не ходил к врачу, что, наверное, надо было бы сделать. В результате он остался такой вот не нормальный и, может, поэтому и запоминается. Женщины дуреют от этого голоса, особенно когда они меня не видят! Я когда–то работал в Доме актера на Невском, и вот однажды – сижу, звонок, я снимаю трубку, слышу: «Будьте добры, Петра Ивановича!». Я отвечаю: «Вы не туда попали». И вдруг женский голос из трубки, помедлив , говорит: «Не бросайте трубку, поговорите еще»… Я думаю, когда женщины слышат мой голос, не видя при этом меня самого, то в их воображении вырисовывается соответствующий образ – такой крупный, солидный, накачанный мужик. Поэтому все мои романы в основном начинались и заканчивались по телефону.

— И много их было?

— А кто считает!

— Как же Вам удалось оторвать такую красавицу жену! Этим же голосом?

— Наверное… мы живем уже двадцать шесть лет, поэтому мой голос слышит в основном только она, сама не понимает своего счастья! Столько лет слушать этот тембр… Выдерживает однако! И тембр и все что вокруг него, весь набор, который к нему прилагается.

— Но ведь когда она выходила за вас замуж, тембр еще не принадлежал знаменитому сатирику?

— Да, но сам–то тембр уже был, и Лариса, очевидно, решила, что у него большое будущее!

— Как Вам удалось сохранить хорошие семейные отношения в довольно–таки отвязной актерской среде?

— Ну, во-первых, я все-таки не артист, а писатель. Безалаберной такой, странствующей актерской жизни у меня практически не было. Кроме того, я человек, привыкающий к чему–то не очень любящий менять что–то в этой жизни. За 26 лет мы настолько сжились, привыкли к друг другу, срослись душами. У меня никогда и мысли не было что–то поменять.

— Чем Лариса сейчас занимается?

— Она занималась многими вещами и могла бы делать и сделать еще больше. Но сейчас она как бы следит за домом, за мной, за сыном, за внучкой, за собакой, и оказывается, что всего этого достаточно много. Иногда проще уйти на какую-нибудь работу, чтобы иметь оправдание, почему я ничего не делаю по дому, приходиться за все отвечать, а это монотонная, рутинная и не самая приятная работа. Именно из–за монотонности, потому что дом, это, по сути дела, каждый день одно и то же.

— А писать веселые вещи – это не монотонная работа?

— Ну, … нет, это все–таки работа творческая.

— Почему «все–таки»? Не превращается ли творчество в необходимость: мне надо писать и писать весело, потому что я писатель–юморист?

— Сейчас я как бы совмещаю творчество с необходимостью, потому что сесть писать только тогда и именно тогда, когда мне хочется, я не могу. К сожалению, это жизнь настолько безалаберна, что приходится заниматься тысячью каких–то странных, ненужных, возникающих каждый день дел.

И поэтому темы, сюжеты, обязанности у меня как бы накапливаются к лету, к трем четырем неделями, когда меня жена увозит на дачу. Вот там я в основном и пишу. Все отдыхают, я забираюсь на мансарду, с завистью смотрю на гуляющих людей, на зелень, на воду, слушаю веселые крики, а сам сижу и как идиот работаю. Все наоборот, к сожалению.

— И получается?

— Получается нормально.

— А вообще, можно оценить самого себя: «Да, вот это я написал хорошо!»

— Ну я столько лет этим я занимаюсь, что думаю, что пишу ровно, вряд ли есть какие–то резкие взлеты и падения. Публика, конечно, оценивает то, что я пишу по–своему. Что–то ей нравится больше, что меньше – она имеет право выставлять оценки. А я считаю, что определенный уровень есть во всем, что я делаю.

— Ваши рассказы – это собственный жизненный опыт или полный полет фантазий?

— Ну прежде всего свой. Я считаю, что все мы не так уж отличаемся потому, как мы живем, в каких–то глобальных вещах, поэтому через себя к общему или через общее к себе – не важно. Ну судя по реакции слушателей – попадаю, угадываю.

— Например, знаменитый сюжет с трехкомнатной квартирой, взяткой и «Спортивной газетой» — не Ваш ли печальный опыт решение жилищных проблем?

— Нет, но это и не чистая фантазия. Сам ход – факт передачи газеты вместо взятки – рассказал мне Леня Якубович, кстати, рассказ ему и посвящен. Но я там очень много напридумывал, там поворотов пять – шесть, это сюжетно очень напряженный рассказ. Жванецкий когда–то сказал, что это лучший юмористический рассказ советского периода.

Когда я в первый раз вышел с ним на сцену концертного зала «Россия» (в принципе, в моем жанре обычно читают какие–то короткие, репризные вещи, А тут рассказ на пять – шесть страниц!), мне говорили, что я сошел с ума, зал меня слушать не будет. Зал сидел как завороженный! Вы представляете, как ловят рыбу: подсекают, потом долго водят… Вот так я буквально водил зрителей, они уже попали на крючок этой ситуации, и прием был потрясающий! Я этот рассказ читал года четыре, а потом мне показалось, что он как бы отошел, и я его отставил, восемь лет не читал. А недавно снова вытащил «из нафталина» на сцену, и такое впечатление, что он вот только–только написан, реакция публики совершенно замечательная.

— Я слышал, что реакция публики на ваше творчество не только замечательная, но иногда даже… очень непосредственная что ли! В частности на «Геракла», которого с бешенным успехом читал когда–то читал Хазанов.

— Да, его делал и Хазанов, и там была очень забавная история. Приехал я как-то в Москву, в зал «Россия», подбегает ко мне Хазанов с таким восторженным взглядом и говорит: «Семен, у нас теперь новая шкала успеха. Вчера читал твоего «Геракла», подошла уборщица и сказала: Больше этот рассказ, Геннадий Викторович, пожалуйста, не читайте! Почему? Я отмывала тринадцать описанных кресел! И теперь мы друг друга спрашиваем «Сколько у тебя было кресел? Пять? А у меня семь!» Такое придумать невозможно, просто, когда у людей расслабленное состояние, то они реагируют неадекватно!

— Украинская публика отличается от вашей родной петербургской?

— Вы знаете, у меня, наверное, есть свой зритель, и принимает меня везде нормально — север, юг, запад, восток… Хотя юмор у меня, наверное, не самый простой… не самый простой, потому что готовых реприз практически нет, в основном какие–то ситуационные вещи. Просто потому что мне это интересней, и, видимо, есть такие же слушатели, которым этот юмор интересней. Где бы я ни выступал – всегда ровный хороший прием.

— Все же украинские «юмористические» традиции не совсем совпадают с вашими. И «заслуженные» «кролики», и «ново–абсурдная волна» — «долгоносики», Андрей Данилко — смешат по–другому.

— «Кролики» мне очень нравятся, очень работоспособные на глазах выросшие ребята. Андрей Данилко…

— А как у Вас взаимоотношения с Вашей же теорией ЗДЦ (попросту – теорией задницы, в которой протекает наша героическая жизнь – Авт.)?

— Я же сказал, что мы все живем в одной и той же ЗДЦ, поэтому меня те же проблемы, что и у Вас, что и всех людей живущих на этой планете.

— И что, обходить не удается?

— Удается, но, как у меня сказано, избежав одной ЗДЦ, ты тут же попадаешь в другую, это неизбежно!

— Ваши мечты сбываются первыми?

— Мечты вроде и нет. Хотя это плохо … Но я себе придумаю какую–нибудь!